Маленький принц и тигровая лилия

Какое ваше первое воспоминание? У многих это – запах родного дома, ароматной еды, тепло материнских рук. Первые сознательные воспоминаний часто бывают размыты, но у меня оно такое чёткое, словно произошло вчера. Мне было четыре года, когда в мои руки впервые попала книга. Тоненький «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери в картонной твёрдой обложке, со знаменитыми авторскими иллюстрациями на пожелтевших от времени страницах. Та книга появилась в доме явно до моего рождения.

Я вглядывался в рисунки, рассматривал каждый из них, но полная история, скрытая в крупном шрифте ровных букв, ускользала. Тогда я, как и подобает ребёнку, разревелся от обиды. Прижав книжку к груди, я помчался к бабушке и сказал только одно слово: «Научи». Именно тогда, наверное, семья поняла, что больше нет времени тянуть – и меня стали обучать чтению. 

Я прекрасно помню квартиру своих старших родственников. На полках огромных шкафов стояли самые разные произведения русской и зарубежной литературы – от Александра Сергеевича Пушкина до Джека Лондона. На отдельной полки стояли книги по медицине моего дедушки-врача. Ничего удивительного, что любопытный ребёнок добрался до каждой из них. Детские сказки перемешивались с «Тремя мушкетёрами». Время от времени в мои руки попадали инфекционные справочники и классификации болезней. Каждая новая книга открывала новый, ранее неизведанный мир. 

Когда я стал старше, бабушка и мама показали мне настоящие сокровища – тетради со стихами. В нашей семье их писали почти все:  мать, старший кузен, даже немногословный и сухой с виду дедушка. Каждую такую тетрадь бережно хранили в семейном домашнем архиве, роль которого играла большая картонная коробка. У меня перехватило дыхание. Удивительно, как простая бумага смогла раскрыть мою семью с совершенно другой стороны – пишущей, возвышенной, живой. 

***

Думаю, нет ничего удивительного в том, что со временем писать стал и я. Первой попыткой стало совершенно нелепое и детское стихотворение про какое-то волшебное дерево. К сожалению, я уже не помню всех деталей, а блокнот с ним куда-то затерялся с течением времени. Зато я прекрасно помню, как впервые написал что-то «серьёзное». Тогда мама взяла меня с собой в путешествие – не помню точно, во Вьетнам или в Турцию. Мы ехали на машине без окон по пустыне. Её золотой песок был таким же ярким, как палящее нам нами солнце. Это навело меня на фантазии об ангелах, точнее – о серафимах. Я подумал, что их крылья такие же золотые… Об этом и было моё первое стихотворение. Мне было двенадцать лет, и наверняка по своей форме стих был кривым и нелепым. Но главное – он родился, и тогда будто второй раз и сам я появился на свет. Помню, как смотрел на рифмованные строчки и восторженно, совсем по-детски думал: «А так можно?!». 

Сначала мама относилась к этому с ироничной улыбкой: детская блажь, пройдёт. Не проходило: ни через год, ни через два. А на шестнадцатилетие она подарила мне три блестящих блокнота с магнитной крышечкой и настоящую – настоящую! – перьевую ручку. В неё можно было  заправлять чернила и писать, как настоящие поэты прошлых веков! Я был в в восторге. Но больше всего, конечно, тронула меня не сама ручка. Этот подарок стал признанием от моей мамы: «Я тебя вижу и знаю, как для тебя это важно».

***

Но поворотный момент в жизни произошёл гораздо позже, уже после школы. Я переехал в Санкт-Петербург, город творческих людей, поэтов и мечтателей. К тому году я уже активно вёл свои группы со стихотворениями в социальных сетях. Меня заметили организаторы поэтических вечеров и пригласили на один из них. Сказать, что я волновался – ничего не сказать. Но сильнее, чем тревога, было огромное счастье, будто я уже, в свои восемнадцать лет, достиг мечты всей жизни. 

Поэтический вечер проходил в одном из многочисленных баров на Невском проспекте. Было шумно: звенели стаканы, болтали люди, но это казалось совершенно неважным. Я, совсем юный, видел таких же творческих личностей, как и я сам. Это воспоминание хотелось оставить в голове на всю жизнь. На мероприятии выступали не только поэты: прозаики с кусочками своих миров, заключённых в рассказах, певцы, актёры. И я. Наконец-то была моя очередь. Не знаю, что тряслось сильнее: коленки или голос. В какой-то момент мне захотелось развернуться и убежать, ведь никуда не деться от мыслей: я не достоин тут находиться, мои стихи ничего не стоят… Но я проделал слишком большой путь от своего дальневосточного городка до Петербурга, чтобы сбегать со сцены, к которой стремился. К тому же, я пришёл не один – со мной вечер посетил и мой друг в качестве моральной поддержки… И личного оператора – я сразу заявил, что моё первое выступление должно остаться не только в голове, но и на плёнке. Хотелось, чтобы потом младшие члены семьи нашли мои запечатлённые воспоминания точно так же, как я – тетради со стихами родственников. 

Ожидая своей очереди, я слушал других выступающих, а в моей дрожащей руке был бокал вина. Друг, шутливо толкнув меня в бок локтём, посоветовал не налегать. Зря, на самом деле – я так и не сделал ни глотка. Знал, что от волнения жидкость просто замрёт в горле, и я не сумею проглотить, ни одна мышца не слушалась.

Улыбчивый ведущий представил меня публике. Почти все замолкли, и воцарилась такая тишина, что у меня зазвенело в ушах. И я стал читать: иногда заикаясь, до боль и впиваясь ногтями в ладони. Мои стихи всегда были трагичными и грустными – уже многим позже я бы описал это выступление словами Александра Вертинского: «Мне кажется, что я пою на эшафоте». 

По времени я успевал прочитать стихотворения четыре. С каждой новой строчкой голос становился громче и увереннее, я смог даже бросить пару улыбок в зал. Самое важное, самое значимое и любимое стихотворение я оставил напоследок. Оно было сюжетным: о том, как двое друзей сидели и смотрели в окно на ночной город. Они видели, как бродит по тёмной тропе бедная женщина, как на собственную тень кричит дрожащий пьянчуга. Сама картина этого города была порочной, где-то – грязной. Но там, среди мрака, прорастал яркий огненный цветок: «У трактира, как знак чистоты, красоты и добра, вновь цветёт куст тигровых, почти пламенеющих, лилий». 

Эта тигровая лилия стала моим личным символом и проводником. Через несколько месяцев я записался к тату-мастеру и набил её на своём предплечье – огромный и яркий бутон, цветущий на паутине шрамов-царапин от агрессивной бабушкиной кошки. 

***

Тот поэтический вечер стал самым важным и поворотным событием моей творческой жизни. Но, кстати, не единственным: он открыл мне новые пути. Выступление перевернуло мою жизнь и дало ориентиры на будущее. Теперь я сам искал организаторов, сам записывался на творческие вечера, и больше мой голос никогда не дрожал. Я, как заправский коллекционер, собирал фотографии, видеозаписи. Собственные воспоминания складывал в блокноты и дневники – просто потому что не имел права о таком забыть. 

Следующее моё выступление произошло холодным летним днём, аккурат в День дружбы. Почему-то это обстоятельство особенно чётко врезалось в память. Тогда я устроил целый перформанс: подобрал стихотворения на ангельскую или волшебную тематику. На моей спине в тот вечер сияли крылья из белоснежного пуха. Я, кстати, с начальной школы посещал театральный кружок – театр влёк меня так же сильно, как и поэзия. Поэтому соединить в одно выступление эти две составляющие оказалось прекрасной идеей: с опытом я стал уверенно держаться на сцене. Организаторы творческих вечеров меня уже знали. Поэтому, когда я вышел на сцену в этот раз, меня представили публике как творца волшебных миров и сказочного менестреля. Это было лестно – помню, как горели щёки, а глупая и широкая улыбка сама поднимала уголки губ. Я больше не был тем дрожащим мальчиком, который впервые ступил на подмостки: к выступлениям добавилась жестикуляция, выражение, смелый взгляд в зал. Мне казалось, что этим я и живу. 

Сейчас мне уже двадцать семь. Тот восемнадцати-девятнадцатилетний мальчишка остался далеко позади, я уже не выступаю. Но если я скажу, что выступления никак на меня не повлияли, просто бесстыдно солгу. В конце-концов, та первая открытая книга, те вечера за бабушкиными томами классики, те первые неуверенные шаги на сцене определили мой путь. Я не пошёл учиться на филологический, как собирался в конце школьных лет, а поступил на театральную культурологию, где вместо курсовых работ – настоящий спектакль, а вместо обычной университетской аудитории  – лекции под огромными сводами Эрмитажа. Моя работа напрямую связана с написанием и редактурой текстов. Поэтому я смело могу сказать, что тот восторг от первого стихотворения про ангелов пронёс через всю жизнь – до цветущей на коже тигровой лилии, творческой работы. Но самое главное, что и направило меня по этому пути – пример, живой пример моей бесконечно талантливой семьи. Кто знает: может, не найди я те тетради, и не загорелся бы писательством и поэзией, не совершил бы первых неловких попыток, не нашёл бы сцену и своего зрителя. Только благодаря тому толчку я стал тем, кем являюсь сейчас. И буквы – далеко не единственная моя страсть. Я подсознательно тянусь к любому творчеству, будь то вышивка или вязание. Не в самом техническом процессе дело, а в создании чего-то нового: неважно, стихотворение это или вышедший из-под вязального крючка шарф. 

***

Что я хотел сказать всей этой историей? То, что даже незначительное воспоминание может стать настоящей драгоценностью для тех, кому оно откроется. Несколько строк в старой тетради могут разжечь искру творца, хранимые поколениями  книги – вызвать невыносимое желание к ним прикоснуться. 

Я уже спокоен: от меня останутся десятки исписанных страниц, к которым я сам время от времени возвращаюсь, чтобы вспомнить, каким был… И понять, каким стал. Это был бесценный опыт, который я бы никогда не посмел забыть – и, надеюсь, не забуду. Знаю точно, что жизнь подкинет ещё много удивительных событий, которые останутся в памяти, как те выступления в полутёмных, но по-домашнему уютных барах. 

Мы меняемся на протяжение всей жизни. Каждое событие может стать поворотным и заслужить место в памяти не только вашей, но и ваших близких – а также тех, кто будет после. Я точно уверен: без примера своей семьи я бы не загорелся литературой так рано, не прошёл бы настолько огромный путь. А, между тем, эта дорога для меня – самая важная.